Litvek - онлайн библиотека >> Алексей Григорьевич Мусиенко и др. >> Военная проза >> Золотые ворота. Черное солнце >> страница 2
резко остановился, повернул назад голову.

— Неужели у тебя, Федор, душа из лебеды? Мы же условились: в пути — от каждого по интересной новелле. Кстати, сейчас твоя очередь рассказывать.

— Да на кой ляд мне ваши сказки? — буркнул Мукоед. — Если б хоть жрать не хотелось и ноги не так болели…

— Давай напрягай, Федюня, свою фантазию, иначе тебе в Киев не будет пути, — сказал шутливо Андрей.

— Да брось ты свои хахоньки! — уже рассвирепел Мукоед. — Нашли чем забавляться: какие-то там россыпи… Золотые ворота… Все это выдумки пустые!

— Говоришь, пустые выдумки? Нет, брат, народ не от безделья песни слагает, — мечтательно начал Андрей и тронулся с места. За ним двинулись и остальные. — Подумать только: сколько светит солнце, столько и мечтают люди о счастье. А кто — и часто ли — его находил?.. Вот поэтому оно и стало представляться беднягам то зеленым лучом, вырывающимся на какой-то миг из морских пучин при закате солнца, то огненным цветком папоротника, распускающимся раз в тридцать лет в воробьиную ночь, то падающей с неба звездой, которую никто не может отыскать… Очень примечательно, что на протяжении тысячелетий люди сумели сберечь веру в лучшую судьбу.

Андрей любил и умел мечтать. Пылко, вдохновенно, самозабвенно. В такие минуты он словно бы возносился над землей, и тогда его высокий крутой лоб, темные, вразлет, трепещущие брови, выразительные, с просинью глаза делались особенно прекрасными и влекущими.

— Эге-ей, хлопцы, — прервал Андрея Олесь, — глядите-ка, Федор и в самом деле испускает дух.

Оглянулись. В десятке шагов маячил полусогнутый Мукоед. Невысокий, плотный, будто куль с зерном, он, едва переводя дыхание, с трудом держался на широко расставленных ногах и тяжело опирался грудью на воткнутые в снег палки. Вид у него, честно говоря, был далеко не бравый. Заношенный овечий полушубок расстегнут, шапка съехала на затылок, а раскрасневшееся до синевы круглое лицо, на котором еле просматривались щелочки глаз и хрящеватый нос, лоснилось от пота, точно намазанное смальцем.

— Разве таким крутые тропы одолевать? — процедил сквозь зубы Иван и наморщил лоб, соображая, как поступить в этой ситуации. Продолжать поход втроем, оставив Мукоеда на лесной просеке, словно бы неловко, а возвращаться в Киев, не осуществив своих намерений, он просто не мог. Ведь на эту лыжную вылазку Иван возлагал столько затаенных надежд…

Еще в начале зимы, в первых числах декабря, он обдумал, с кем и как будет отмечать первый день Нового года, наметил даже маршрут лыжного пробега.

И сразу же начал подготовку. Долго агитировать товарищей не пришлось — после четырехмесячного сидения в читальнях и аудиториях они сами рвались на лоно природы. Так что без долгих сборов и пересудов первого января 1941 года на рассвете четверо однокурсников выступили в путь. До Святошина добрались рабочим поездом, потом махнули через заснеженные поля к селу Беличи, а уже оттуда взяли курс через приирпенские леса к Пуще-Водице с тем, чтобы вечером возвратиться в Киев трамваем. Все складывалось так, как и планировал Иван, — задушевные разговоры, песни на коротких привалах, конкурс на лучшую устную новеллу… И вот на тебе: на полдороге выбился из сил Мукоед.

— Сделаем так, — после некоторых размышлений предложил Кушниренко. — Тут неподалеку стоит знаменитый Громов дуб, под которым казаки когда-то, отправляясь в поход на шляхту, освящали мечи. Доберемся до него, пополдничаем, отдохнем, а потом и решим, что делать дальше.

— О, твоими устами только бы мед пить! — обрадованно воскликнул Мукоед и рванул с места. — Айда побыстрее к дубу!

Спустились в ложбинку, потом вслед за Иваном свернули направо и пошли по глубоко заснеженному руслу какого-то ручья. Идти было тяжело, то и дело приходилось продираться сквозь обмерзшее сплетение кустов ивняка и калины. Однако никто не роптал — все стремились побыстрее добраться до цели. И наконец она явилась их взорам — на небольшой поляне в тесном кругу сосен и берез возвышался старый, в три обхвата, дупловатый дуб с обгорелой вершиной.

— Ну, вот мы и на священном месте, — Иван первым снял и воткнул в сугроб лыжи. — А сейчас — за работу! Нужно развести костер.

Хлопцы мигом наломали сосновых веток, раскидали на снегу, уселись на них у костра, возле которого колдовал Иван, постелили газету. На походном «столе» сразу же появилась четвертинка замерзшего сала, кольцо колбасы, головка чеснока, несколько ломтей хлеба и с десяток краснобоких яблок из Химчукова сада.

— Сивушенции бы еще сюда! — потирая багровые от холода руки, причмокивал Федор. — Такую закусь просто грех без чарки переводить.

— Защебетал соловушка, — добродушно проронил Андрей. — А чего же не догадался прихватить?

— Это я за него сделал, — сказал Иван и, хитро прищурив глаз, извлек из-за пазухи бутылку водки.

— Да ты же гений! Дай за это пятку поцелую! — завопил Мукоед и придвинулся ближе к старосте курса. — Только как пить будем?

— Чудак ты, Федя, конечно, из горлышка по очереди.

— А кто первый?

— Ясное дело, хозяин, — безапелляционно заявил Андрей.

— Нет, мое на дне. Остатки, как говорится, сладки.

— Да чего тут торговаться, давайте я начну, — и, не ожидая общего согласия, Мукоед вырвал из Ивановых рук раскупоренную бутылку, зажал ее коротенькими цепкими пальцами, точно клещами. Не успели хлопцы глазом моргнуть, как он прилип толстыми губами к горлышку.

— Только, Федор, по-честному! Чтобы не пришлось за уши оттаскивать, — предостерег Андрей под общий хохот.

Но Мукоед и ухом не повел на подтрунивания, тянул водку сколько хватило духу. За ним причастился Андрей и, крякнув, протянул наполовину опорожненную бутылку Олесю. Однако тот отрицательно покачал головой:

— Я в этом деле пас…

— Почему это? — удивился, даже растерялся Иван. — Если уж все… Это не пьянка, а так, ради Нового года…

— Вы ведь знаете: мне нельзя.

— Не будем неволить. Кто не может, пусть не пьет, — вступился за Олеся Андрей. — Вон Федько за всех наверстает.

Иван помрачнел, но ничего не сказал. Пригубил бутылку для видимости и, ни на кого не глядя, передал ее на расправу Мукоеду. И никто не заметил, как горько он был разочарован в своих сокровенных надеждах.

Дообедали молча. Федор сразу же улегся спиной к огню и стал усердно ковырять ногтем в зубах. Всегда деловитый и аккуратный Кушниренко принялся собирать остатки скромной трапезы, чтобы подарить их крылатым и хвостатым лесным обитателям. Олесь, чувствуя за собой невольную вину, хмуро уставился на угасающий костер. А Ливинский, опершись спиной о