Litvek - онлайн библиотека >> Джойс Кэрол Оутс >> Современная проза >> Дорогостоящая публика >> страница 4
наши шаги, отрывистые фразы Отца и блеклые, но бодрые реплики Хэнсома отзывались гулким эхом. Я почувствовал, что у меня смежаются веки: все это я видел столько раз! Господи, столько раз! За последние двое суток мы осмотрели десяток, нет, десятка полтора таких домов. Ни один из них Наде не подошел. И вот теперь мы бродим по этому дому, который не хуже и не лучше других. Пепел с сигары отца падал на натертый до блеска паркет. Я видел, как Отец то и дело поглядывал на Наду; лицо у нее было непроницаемое, да еще эти очки, темные и в темной оправе; они, должно быть, раздражали Отца так же, как и меня. Мне хотелось их сорвать, разломать пополам и крикнуть ей: «Ну взгляни на меня, пожалуйста!» Но тут лицо моего Отца задергалось, принимая нарочито серьезное выражение, и он осторожно спросил мистера Хэнсома:

— А вам не кажется, что цена высоковата?

— Высоковата? — кротко и крайне изумленно переспросил мистер Хэнсом. — Что вы, упаси Бог! Высоковата? За такой изумительный дом?

Никогда еще Отец не вступал в финансовые переговоры так круто да еще с таким заходом, и мать моя в тревоге обернулась. Обернулась и уставилась на него. Она умела бледнеть как мел, поджав губы с видом оскорбленной невинности. Всякое упоминание о деньгах претило ей, раздражало ее. Она сняла темные очки, руки в перчатках держали их на весу; она ждала, что будет дальше.

— Высоковата, мистер Эверетт? Что вы, нет! — повторил мистер Хэнсом, теперь уже с большей уверенностью, как будто успел поискать и вновь обрести почву под ногами. — Дом на семьдесят тысяч на Виндзорской Излучине, который мы только что видели, ни в какое сравнение не может идти с этим, ни в какое…

— Угу, у-гу… — произнес Отец. — Чем это так пахнет? Мастикой какой-то?

— Мастикой?..

— Мистер Хэнсом, — сказала Нада, — мой муж шутит. Он это говорит нарочно.

— Родная моя, — вступил Отец, — восемьдесят тысяч — деньги немалые. — Он произнес это тем официальным, само-собой разумеющимся тоном, которым здесь принято говорить с женами и который всегда так злил Наду. — Есть вопросы, в которые я тебя не посвящаю, то, что касается только меня и моих служебных возможностей… ну и… разумеется, при нынешних экономических условиях все это рискованно.

Тут он мимо напружинившейся Нады подмигнул мне. Я отвернулся; мне стало стыдно за них обоих и противно от этого подмигивания, подававшегося как милое подшучивание.

Отвернулась и Нада. Направилась к дверям и остановилась у выхода из комнаты, наполненная гневом. Или, решив, что сейчас пора разозлиться, ждала, когда ее охватит гнев. Под дорогой черной тканью пальто, утяжеленного роскошным норковым воротником, ее негодующие плечи выпрямились, как у школьницы.

— Экономика — дело коварное, — втолковывал Отец мистеру Хэнсому в этакой выспренно-панибратской манере. — Все нестабильно, все туда-сюда. Цены вечно ползут. Сегодня так, завтра этак. Верно я говорю, Дики? Теперь даже в младших классах это проходят. Подумать только, детей с малых лет обучают экономике, финансам! А ведь у него еще и французский. Вы не поверите, по-французски мой сын говорит совершенно как француз!

— Элвуд! — негромко выдавила из себя Нада.

— Да, родная?

Она быстро-быстро заморгала ресницами. Может, она плакала, — или привычно для них обоих изображала, что плачет? Кто знает. Я ненавидел Отца за то, что он выставляет ее на посмешище, что он так дразнит ее. Издевается, как над диким животным, которому сначала перекрывают путь с одной стороны, потом с другой, жертва мечется, бьется, неумолимо оттесняемая к расставленной сети, но все же, оставаясь диким животным, готовая внезапно ринуться в атаку и вмиг перекусать своих мучителей.

— Да заткнись ты, идиот паршивый! Балабон, дубина, сукин сын! — еле слышно выдохнула Нада.

— Таша, при людях! — вскричал Отец.

Мешки у него под глазами скорбно обвисли. Сигара скользнула по губе. Пухлый рот преобразился в жирную линию, но даже в этой линии выразился охвативший его испуг — парадоксально, но именно этого он добивался.

Застигнутый врасплох, мистер Хэнсом судорожно глотнул воздух и не нашел ничего лучше, как уставиться на Наду; а я с глуповатой ухмылкой все пытался поймать его взгляд, чтобы дать ему понять, мол, ничего страшного, не огорчайтесь, правда-правда ничего страшного! Это нормально, это обычно! Да поймите же вы, мистер Хэнсом! Но в присутствии Нады на меня, да и на Отца никто особо не глядел, — не только мужчины, но и женщины, хоть окажись крутом целая толпа народу. И вот мы, мужчины, Отец и я, оказывались как бы сторонними наблюдателями сцены, когда, подобно заведенной дешевой кукле, Нада выдавала обычный, трескучий и клокочущий набор слез и ярости, кончая изнеможением в финале.

— Ты издеваешься надо мной! Безмозглый невежа, ничтожество… да пошел ты вместе со своими служебными возможностями! Да чья, черт подери, вообще вся эта идея? Какого черта нам нужно менять дом?

— Не понял, ты что — упрекаешь меня в расчетливости? Да, да, именно в расчетливости! — произнес, заливаясь краской, Отец, не выпуская при этом сигары изо рта. — Мистер Хэнсом человек сведущий. Он прекрасно понимает, сколько риска стоит продвижение по службе, всякий бизнес и…

— Так вот, — припечатала Нада, — мне нравится этот дом. Именно этот.

— А сам город каков! Дядя Эдмунд прожил здесь всю свою жизнь — и в культурном возрождении города участвовал, и внес свой вклад в строительство Фернвудской библиотеки. Хотя что я, Наташа, ведь из нашего семейства никто для тебя не авторитет! Ах, Наташа, Наташа! Значит, я паршивый, значит, дубина. И еще — сукин сын? Но если так, где были раньше твои глаза и почему именно сейчас ты прозрела? Никто этого не видит, только ты. Только ты! — Он оглянулся, нашел меня взглядом, снова отвернулся. — Или так считает мой сын, наш сын? Нет. Кто, наши друзья так считают? Нет и нет! Может, так считают мои родители, мои друзья, мой собственный ребенок, мои коллеги? Или те, кто платит мне деньги? Нет! Все ко мне относятся с симпатией и есть за что. Но я действительно дубина и сукин сын, раз посвятил двое суток осмотру чуть ли не двух десятков домов, да, я тупица и паршивый сукин сын, ну а ты-то кто, Наташа, ты-то кто? Позвольте вам сообщить, мистер Хэнсом, моя жена — интеллектуалка. Писательница. Ах, простите, простите! Известная писательница…

— Господи, Боже мой! — презрительно кинула Нада.

— …не из прославленных, но известная, есть, знаете, такой тип. Только такие и способны на что-то стоящее. А то ведь, мистер Хэнсом, те, кого мы считаем прославленными, для этих интеллектуалов уже гадость, старье, мусор. Мусор! Все что мы знаем и что читаем — а